Сила совести

Сила человеческой совести все же так велика, что никогда нельзя окончательно терять в нее веру.

Недавно, знакомый писатель рассказал мне об этом удивительную историю.

Писатель этот вырос в Латвии и хорошо говорит по-латышски.

Вскоре после войны он ехал из Риги на Взморье на электричке.

Против него в вагоне сидел старый, спокойный и мрачный латыш.

Не знаю, с чего начался их разговор, во время которого старик рассказал одну историю.

– Вот слушайте,– сказал старик.– Я живу на окраине Риги. Перед войной рядом с моим домом поселился какой-то человек.

Он был очень плохой человек. Я бы даже сказал, он был бесчестный и злой человек. Он занимался спекуляцией.

Вы сами знаете, что у таких людей, нет ни сердца, ни чести. Некоторые говорят, что спекуляция - это просто обогащение. Но на чем?

На человеческом горе, на слезах детей и реже всего - на нашей жадности".

Он спекулировал вместе со своей женой. Да...

И вот немцы заняли Ригу и согнали всех евреев в "гетто" с тем, чтобы часть, убить, а часть просто уморить с голоду.

Все "гетто" было оцеплено, и выйти оттуда не могла даже кошка.

Кто приближался на пятьдесят шагов к часовым, того убивали на месте.

Евреи, особенно дети, умирали сотнями каждый день, и вот тогда у моего соседа появилась удачная мысль – нагрузить фуру картошкой, "дать в руку" немецкому часовому, проехать в "гетто" и там обменять картошку на драгоценности.

Их, говорили, много еще осталось на руках у запертых в "гетто" евреев.

Так он и сделал, Перед отъездом он встретил меня на улице, и вы только послушайте, что он сказал.

"Я буду,– сказал он,– менять картошку только тем женщинам, у которых есть дети".

– Почему?– спросил я.

– А потому, что они ради детей готовы на все и я на этом заработаю втрое больше.

Я промолчал, но мне это тоже недешево обошлось. Видите?

Латыш вынул изо рта потухшую трубку и показал на свои зубы. Нескольких зубов не хватало.

– Я промолчал, но так сжал зубами свою трубку, что сломал и ее, и два своих зуба.

Говорят, что кровь бросается в голову. Не знаю.

Мне кровь бросилась не в голову, а в руки, в кулаки. Они стали такие тяжелые, будто их налили железом.

И если бы он тотчас же не ушел, то я, может быть, убил бы его одним ударом.

Он, кажется, догадался об этом, потому что отскочил от меня и оскалился, как хорек...

Но это не важно...

Ночью он нагрузил свою фуру мешками с картошкой и поехал в Ригу в "гетто".

Часовой остановил его, но, вы знаете, дурные люди понимают друг друга с одного взгляда.

Он дал часовому взятку, и тот оказал ему: "Ты глупец. Проезжай, но у них ничего не осталось, кроме пустых животов. И ты уедешь обратно со своей гнилой картошкой. Могу идти на пари".

В "гетто" он заехал во двор большого дома.

Женщины и дети окружили его фуру с картошкой. Они молча смотрели, как он развязывает первый мешок.

Одна женщина стояла с мертвым мальчиком на руках и протягивала на ладони разбитые золотые часы.

–"Сумасшедшая! – вдруг закричал этот человек. – Зачем тебе картошка, когда он у тебя уже мертвый! Отойди!"

Он сам рассказывал потом, что не знает – как это с ним тогда случилось.

Он стиснул зубы, начал рвать завязки у мешков и высыпать картошку на землю.

–"Скорей! – закричал он женщинам.– Давайте детей. Я вывезу их. Но только пусть не шевелятся и молчат. Скорей!"

Матери, торопясь, начали прятать испуганных детей в мешки, а он крепко завязывал их.

Вы понимаете, у женщин не было времени, чтобы даже поцеловать детей. А они ведь знали, что больше их не увидят.

Он нагрузил полную фуру мешками с детьми, по сторонам оставил несколько мешков с картошкой и поехал.

Женщины целовали грязные колеса его фуры, а он ехал, не оглядываясь.

Он во весь голос понукал лошадей, боялся, что кто-нибудь из детей заплачет и выдаст всех. Но дети молчали.

Знакомый часовой заметил его издали и крикнул: "Ну что? Я же тебе говорил, что ты глупец. Выкатывайся со своей вонючей картошкой, пока не пришел лейтенант".

Он проехал мимо часового, ругая последними словами этих нищих евреев и их проклятых детей.

Он не заезжал домой, а прямо поехал по глухим проселочным дорогам в леса за Тукумсом, где стояли наши партизаны, сдал им детей, и партизаны спрятали их в безопасное место.

Жене он сказал, что немцы отобрали у него картошку и продержали под арестом двое суток.

Когда окончилась война, он развелся с женой и уехал из Риги.

Старый латыш помолчал.

– Теперь я думаю,– сказал он и впервые улыбнулся,– что было бы плохо, если бы я не сдержался и убил бы его кулаком.

Константин Паустовский, повесть «Начало неведомого века»