На какую тему провести следующий онлайн-семинар
 
Видео Дня
Только сегодня!
450 315р.

Все, что было со мной, осталось за дверью
(конкурс «Письмо, где сердце говорит»)

Уважаемый Сергей Николаевич! Это моя вторая часть письма. Пишу просто больше для того, чтобы высказаться, поделиться своей историей.
В первом моем письме я пролетела быстро над событиями своей жизни. Многие моменты забылись, уже все стало не так важно для меня. Потому что я живу уже в другой реальности... Все, что было со мной, осталось за дверью, но все же отголоски того иногда попадают в мою жизнь из-за той двери. По большей части они связаны с моим здоровьем, за такое долгое время болезни произошли изменения в моем организме. Как и тогда, все органы мои были больны. Так и сейчас практически во всех органах остались проблемы, но уже в остаточной форме... подробнее...

Подписка на новости



Рейтинг@Mail.ru

Успеем ли мы вспомнить про любовь?..

 

chb-4

 

После зеленой и тенистой улицы я неожиданно выезжаю на площадь и слева от себя вижу огром­ное здание, взметнувшееся ввысь. Кажется, я по­пал именно туда, куда хотел. На этой площади находится католический собор, построенный по проекту Антонио Гауди. Рядом с ним видны ба­шенные краны, они огромные и поднимаются вы­соко в небо.

Я вспоминаю, что собор до сих пор не достро­ен. Одним из условий его появления на свет была оплата строительства не из городской казны, а за счет пожертвований граждан. Очень странно. Та­кие масштабные сооружения вроде бы не должны зависеть от капризов и настроения обывателей. Здесь изначально кроется какая-то загадка. Если собор до сих пор не достроен, значит, граждане Барселоны почему-то не проявляют рвения. Я слышал, что общественность даже против, моти­вируя это тем, что реставрационные работы иска­жают первоначальный замысел.

«Удивительная история», — думаю я, мельком бросая взгляд на фасад собора. И вдруг на мгно­вение застываю. Какое странное впечатление. Ощущение дикой какофонии. Представьте себе, человек смотрит на сцену и ожидает от оперной певицы высокой, красивой и сочной ноты. А вмес­то этого слышит ослиный рев. Какое-то безумие.

Я встряхиваю головой и оглядываю фасад еще раз. Вот вход в собор, полузакрытый строитель­ными материалами и будками. Над ним — скульп­туры, изображающие Святое семейство. Понятно, Иисус Христос в центре. А еще выше Иисуса Хри­ста красуется рождественская елка. Чудовищно, нелепо и нелогично.

Законы подсознания еще никто не отменял. Все, что находится выше нашего лица, — более значимо, чем мы сами. Чем выше висит на стене картина, тем более значимым подсознательно бу­дет считаться ее содержание.

Как-то я покупал в магазине скульптуру, изоб­ражавшую голову Будды. Мне сказали, что ее нельзя ставить на нижние полки, иначе могут быть неприятности по судьбе.

  А с чем это связано? — полюбопытство­вал я.

  Не знаю, — ответил продавец, — просто есть такое правило.

Я потом размышлял над этим вопросом и при­шел к следующему выводу. Статуя Будды — это символ отрешенности от материального и духовно­го аспектов жизни, символ непривязанности к внешним страстям и желаниям. Если мы прене­брежительно ставим скульптурку ниже уровня на­ших глаз, то происходит дискредитация данного направления, проявляется неуважение к нему. В подсознании усиливается привязанность, страст­ность и агрессивность, а дальше можно ожидать несчастий, неприятностей по судьбе и по здо­ровью.

Тот же самый принцип действует при размеще­нии православных икон. Если рядом с иконой ви­сят часы, причем располагаются визуально выше, в нашем подсознании это означает, что время выше и значимее Божественного. То есть второе звено важнее первого. Таким образом, икона, ко­торая должна вызывать у нас чувство любви к Богу и поклонение Ему, на бессознательном уров­не постоянно будет внушать нам совершенно дру­гое: время важнее любви; душа, которая связана с временем, — гораздо значимее любви; Бог и лю­бовь должны им подчиняться. А это уже тенден­ция дьяволизма.

Вспоминаю историю, которую рассказала мне знакомая. В ее доме висела икона, а рядом, при­близительно на той же самой высоте, она повесила картину «Русская тройка». Там изображены ло­шади, несущие по зимнему снегу телегу с разгу­лявшимися купцами. Радость, удаль, веселье. Че­рез несколько дней в доме появился странный за­пах. Перерыли все комнаты, но источника найти не смогли.

  А ты знаешь, чем пахнет? — догадался муж. — Конской мочой! Но ведь лошадей-то мы здесь не держим.

Запах равномерно струился по всему дому. В конце концов они сумели найти то место, где этот запах был наиболее сильным. «Русская трой­ка». Муж обнюхал картину, но не ощутил ника­ких запахов, а вот рядом с картиной запах был.

  И вдруг я поняла, в чем дело, — продолжа­ла свой рассказ женщина. — Любовь дает чувство радости и счастья. Исполнение желаний тоже дает чувство радости. Но эти внешне похожие ощуще­ния абсолютно различаются внутри. Если мы по­ставим между ними знак равенства, тогда полу­чится, что секс, еда и выпивка равнозначны люб­ви к Богу и можно одно заменить другим. Запах конской мочи — это был знак свыше, чтобы я убрала картину, изображающую желания, страсти и удовольствия. Человеческое не должно конкури­ровать с Божественным.

Женщина улыбнулась:

  Я убрала картину с того места, и запах сразу же пропал.

«Интересно, — подумал я тогда, — а почему не каждому человеку дают такой знак?» Секрет, ско­рее всего, заключается в следующем. Если чело­век пытается идти к Богу, любви и вере, ему дают знаки, когда он неправильно себя ведет. Если же личного устремления нет или оно очень слабое, знаки давать бессмысленно, и высшие силы уже не мешают медленному самоубийству, закрепляе­мому неправильными действиями. В том, что жен­щина рядом с иконой повесила картину, восхваля­ющую человеческие страсти, крылось незаметное нарушение третьей заповеди — «Не упоминай имени Господа всуе».

Для того чтобы ощутить Божественную логику, нужно внутренне отстраниться от всех привязан­ностей и сконцентрироваться на любви. Если же человек в состоянии земных страстей, с желания­ми, привязанностями и корыстью молится или го­ворит о Боге, происходит незаметная подмена Бо­жественной логики логикой человеческой. Если бы иконописец пил водку, закусывая салом, бор­щом и огурцами, несколько раз в день занимался сексом со своей женой и при этом писал икону, то вряд ли на такой иконе мы смогли бы увидеть Бо­жественный свет. А если бы он утратил главное — личное непрерывное устремление к Богу, то в этом случае даже воздержание и аскетизм не по­могли бы.

Если человек обращается к Богу без отрешен­ности и любви, это означает только одно: Бог для него — средство, а целью является удовлетворе­ние инстинктов. А тогда чем больше он будет мо­литься, тем сильнее он будет поклоняться своему телу и сознанию. Всего-навсего система приорите­тов. Если Бог — на первом месте, значит, высшей целью должно быть соединение с Ним и любовь к Нему. Тогда наши тело, дух и душа могут быть только средством для постижения Творца.

Архитектурные особенности православных и католических храмов, как, впрочем, и мечетей, сводятся к демонстрации главных приоритетов. Бог неизмеримо выше человека. Для того чтобы познать Творца, нужно подняться над своим жи­вотным и человеческим «я». Клетка ни на секунду не должна терять своей вторичности по отноше­нию к организму, иначе она станет раковой. Чело­век, видя храм и находясь внутри него, должен ощущать ничтожность своего тела, желаний, свя­занных с ним, ограниченность своего сознания по сравнению с беспредельной Божественной волей. Чем явственнее человек будет ощущать свою огра­ниченность и ничтожность, тем больше у него бу­дет потребность в Боге. Чем явственнее мы ощу­щаем иллюзорность нашего тела и сознания, тем сильнее мы устремляемся к вечному.

Творец един. Творец всемогущ и безграничен. Творец милосерден. Он вечен. А наша жизнь — это взмах крыльев бабочки. Когда мы забываем об этом, нам все более значимыми кажутся наша жизнь, наши интересы и наши инстинкты. Сиюми­нутное начинает заслонять от нас вечное.

Я опять бросаю взгляд на фасад собора. Рож­дественская елка — это символ праздника, удо­вольствия, поклонения жизни. Она располагается на фасаде собора над скульптурой Христа. Физи­ческое рождение и удовольствие для тела оказа­лись гораздо более важными, чем Божественное. «Страшная картина», — думаю я.

Площадь залита ярким солнцем. Вокруг собо­ра — огромное количество народу. Туристы вос­хищаются, фотографируют, с любопытством огля­дывают каждую деталь собора. Я медленно веду машину, присматривая место для парковки. За со­бором слева находится небольшая улица, где в ряд выстроились машины. Я издали вижу свобод­ное место и, обрадовавшись, направляю машину к нему.

«Может быть, это я себя накручиваю?» — мель­кает мысль. Ведь у меня уже были мрачные мыс­ли о ситуации, творящейся в мире, ощущение па­ники. Я сам себе уже могу ставить диагноз.

Все знают, что нужно быть оптимистом, но ни один ученый или психолог не могут объяснить, почему у одного человека это получается, а у дру­гого — нет. Все знают, что пессимизм переходит в депрессию. Все знают, что пессимизм рождает огромное количество заболеваний, в том числе и смертельных. Человек, резко утративший цель и смысл жизни, может за короткое время умереть без видимых причин. Если такая утрата будет происходить постепенно, это обернется полным разрушением иммунитета и как минимум онко­логией.

Оптимист может выжить в самой гибельной си­туации, может победить стопроцентно неизлечи­мую болезнь. Об этом свидетельствует огромное количество фактов. Остается пустяк — быть опти­мистом. Но почему-то жители США почти пого­ловно пребывают в депрессии, хотя знаменитая американская улыбка и показной оптимизм из­вестны всему миру. Синдром хронической уста­лости, депрессия, притупление чувств, снижение потенции, нежелание иметь семью и детей — все это становится нормой для западной цивилизации. Почему же люди не хотят стать оптимистами? Вывод простой: потому что для них это невоз­можно.

Я вспоминаю, как реагировал раньше на многие события. Когда случалась неприятность, первыми чувствами были страх и паника. Я всегда думал о ситуации гораздо хуже, чем она есть, согласно русской пословице: «У страха глаза велики». Па­ника превращалась в отречение и предательство, а потом становилась депрессией. Теперь механизм моих чувств стал понятен. Я жил будущим и мо­лился на него, поэтому потеря будущего была для меня непереносимой. Одна только мысль о потере моих надежд, крахе будущего рождала страх, па­нику и ненависть. Поэтому у меня была тенденция плохо думать о людях. Я панически боялся преда­тельства и постоянно его получал. Я внутренне отрекался от любви и верности, боясь, что меня предадут. А потом появлялось ощущение безыс­ходности, то есть депрессия. Она должна была за­вершиться разрушением либо себя, либо других.

Представьте себе, что ребенок хочет построить что-то из песка, а у него не получается. У него возникает страх, что он не сможет этого сделать, перерастающий в панику. Для того чтобы сохра­нить положительную эмоцию, затормозить пани­ку, нужно отказаться от того, что ее производит. Нужно разрушить то, что начал делать, отказать­ся от этого, — тогда становится легче. Неперено­симость краха будущего неизбежно приводит к от­речению от него как от источника боли. Альтерна­тива будущему только одна — настоящее. Это тело и его инстинкты.

Теперь мне стали совершенно понятны мотивы, которыми руководствовался глава секты «Аум Сенрикё». Он хотел, ни много ни мало, уничто­жить все человечество. Это человек явно незау­рядный, сумевший опутать своей сектой всю Япо­нию и многие страны мира. Поразительно, но аура у него была неплохой. Насколько я знаю, ни один психолог не задался вопросом, почему это прои­зошло именно в Японии и почему руководитель секты, объединивший огромное количество людей, главной целью для себя поставил уничтожение че­ловечества.

А механизм оказался до предела простым. Этот человек целью и смыслом своей жизни сделал ду­ховность, сознание, будущее. Как человек незау­рядный, он ощутил, что у нынешней технократи­ческой цивилизации будущего нет. Паника быстро превратилась в депрессию, затем — в предатель­ство и в конечном счете во всеобъемлющее жела­ние уничтожить нежизнеспособную цивилизацию.

Недавно я прочитал в газете, что медведь не­ожиданно напал на дрессировщика и попытался убить его. Специалисты не смогли даже приблизи­тельно объяснить, почему это случилось. А скорее всего, произошло следующее. Дрессировщик мог унывать, обижаться, испытывать недовольство си­туацией. Будущее у него начало уменьшаться, и включилась программа самоуничтожения. Живот­ные и птицы обычно убивают сородичей с сильной программой самоуничтожения. На тонком плане это инфекция, которая опасна для всей популя­ции.

В русском языке есть понятие «белая ворона». В стае белую ворону клюют все остальные. Белый цвет — это блокировка программы самоуничтоже­ния. В старости человек либо седеет, либо лысеет. Седина, потеря волосяного покрова сдерживают программу самоликвидации. У альбиносов проис­ходит тот же процесс.

Если у одного человека появилось желание истребить все население Земли, значит, у нынеш­ней цивилизации есть серьезные проблемы.

Я улыбаюсь: ну что, опять будем паниковать? Неожиданно на душе становится легко и радост­но. Пессимист — это тот, кто живет будущим. Оп­тимист — это тот, кто живет душой и любовью. А поскольку душа, наполненная любовью, создает новое будущее, страх смерти исчезает, перестаешь судорожно цепляться за остатки часов, дней и лет. И тогда при утрате будущего вспыхивают не страх и ненависть, а любовь и радость, необходимые для возникновения новой порции будущего. Песси­мист пытается спасти сегодняшний и завтрашний день. Оптимист создает день послезавтрашний, позволяя спокойно умирать дню сегодняшнему.

У России может быть новое будущее. Оно мо­жет быть создано только при одном условии: ко­гда все почувствуют, что есть вещи, которые на­много важнее будущего. Это любовь, душа и нрав­ственность. Пока для всех главной целью является материальное благополучие, в душе каждого по­стоянно будут рождаться страх, ненависть, само­уничтожение и разрушение. Россия всем миром должна бороться за нравственность, за соблюде­ние заповедей. Без соблюдения заповедей вера в Бога невозможна, она превращается в имитацию. Стремление к спасению души, поддерживаемое православием, не раз помогало России в предсмерт­ные минуты создавать новое будущее и менять ход истории. Так было во время Великой Отечест­венной войны, так было в период Октябрьской ре­волюции, так было во время войны 1812 года.

Новое будущее, созданное большевиками, было куцым и ущербным. Но оно — было, потому что исходило из основных христианских понятий: лю­бовь, сострадание, единство. Почему же больше­вики отказались от веры в Бога? Потому что язы­ческие тенденции в православии основательно за­глушили христианство.

Я оглядываю собор, возле которого остановил машину. По-прежнему странное ощущение. Обыч­но католические соборы отличаются стройностью, прямолинейностью и определенной жесткостью форм. А здесь я вижу совершенно обратную кар­тину. Ощущение, что собор вываляли в грязи. Как будто он неумелыми руками слеплен из гли­ны. В боковых куполах, устремившихся к небу, зияют какие-то диковинные дыры. Вообще-то по­является ощущение полного и абсолютного краха веры в Бога. Или смертного приговора католи­честву. Я не знаю, как это назвать. Но это не со­бор, помогающий человеку устремиться к Богу. Это воплощение катастрофы религиозного миро­воззрения, произошедшей на Западе.

Я выхожу из машины, прикрываю дверь и с любопытством оглядываюсь по сторонам. Туристы вокруг суетятся, улыбаются и фотографируют. «Гауди, несомненно, был пророком», — думаю я. То, что он построил, — это могила нынешней ци­вилизации. Он все это чувствовал, это было в нем. А теперь туристы улыбаются, жуют, фотографи­руют, не подозревая о том, что видят свое буду­щее. Могила, правда, не закончена. Но, судя по башенным кранам, началось ее активное завер­шение.

«Интересно, — думаю я, — наверное, проро­чество Гауди в виде этого собора сбудется в тот са­мый момент, когда его строительство будет завер­шено». Тогда будущее человечества обнулится, то есть исчезнет. У отдельно взятого человека исчез­новение будущего приводит к резкому падению иммунитета практически до нуля. Что происходит дальше, я думаю, описывать не стоит. В масштабе всего человечества это может выглядеть и как ядерная война, и как новые эпидемии, которые невозможно остановить, и как планетарные катак­лизмы. Мы ведь — часть Земли, и наше неблаго­получие сказывается на ней.

Я критически осматриваю огромное здание. Для его завершения может потребоваться от двух до семи лет. Чем быстрее будет нарастать про­грамма самоликвидации у человечества, тем быстрее будет достраиваться этот собор. Я мед­ленно направляюсь к главному фасаду и неожи­данно слышу русскую речь. Экскурсовод расска­зывает небольшой группе туристов о жизни и смерти Антонио Гауди.

  С детства у него были проблемы с сустава­ми, — сообщает он.

«Так, — мысленно включаю я анализ, — зна­чит, точка опоры у него была уже не на душе, не на сознании, а на уровне тела. Дальше — распад. Вероятно, приближение смерти он чувствовал подсознательно».

Глядя на собор, я пытаюсь взять информацию о его создателе. Я сейчас диагностирую собор, как пациента, который пришел ко мне на прием. Итак, начинаем с подсознательной агрессии. Она у собора в 13 раз выше смертельной. Причина — тринадцатикратное уничтожение будущего. Гово­ря простым языком, поклонение и зависимость от будущего в 13 раз выше смертельного уровня. Эти поклонение и зависимость превратились в само­уничтожение. Идея самоуничтожения закодирова­на в архитектурных формах собора.

Я смотрю, что происходит на тонком плане с человеком, который глядит на собор. Оказывает­ся, турист, восхищающийся этим сооружением, включает в своем подсознании программу само­уничтожения. Если собор ему не нравится, этот процесс тормозится. Если же человек убеждает себя, что это замечательно, это гениально, в этом случае программа самоликвидации растворяется в нем стопроцентно.

«Скорее всего, у таких людей будут болеть и умирать дети», — думаю я. Ведь дети — символ будущего.

«Интересно, была ли семья у архитектора?» — думаю я. Судя по собору, он не мог иметь детей или был гомосексуалистом. Судя по концентрации на будущем, у него должны были быть повышен­ная гордыня и жесткий характер. И в жизни у него должно было быть много несчастий. Ведь несчастья, разрушая будущее, подталкивают нас к любви и к душе. Хотя, если бы он стал гомосек­суалистом, а это есть отречение от будущего, не­приятностей и несчастий было бы меньше. Тогда человека бесполезно спасать через несчастья и проблемы.

В принципе современная западная цивилизация пошла по этому пути: отказ от будущего ради на­стоящего, отказ он нравственности ради благопо­лучия.

А экскурсовод между тем продолжает:

  У Гауди был достаточно сложный характер, весьма конфликтный. Непонятно почему, но его часто забирали в полицию и избивали там. Друзь­ям приходилось использовать все свои связи и деньги, чтобы вызволять его оттуда. Семьи и де­тей у него не было. Последние годы он жил при храме, который строил. Его смерть можно назвать странной и трагичной. В Барселоне появились первые трамваи, и так случилось, что именно трамвай стал причиной его гибели. Одевался он всегда очень скромно, даже неряшливо. Поэтому в 74-летнем старике никто не смог узнать великого архитектора. Его отвезли в больницу для бедных, где он и умер.

Я поворачиваюсь и иду по улице, оставляя за своей спиной творение великого архитектора. «Смерть пророков не бывает случайной», — думаю я. Именно такая смерть была для Гауди глубоко закономерной.

Последние десятилетия нынешнее человечество поклоняется будущему, а символом будущего яв­ляются достижения науки и техники. Раньше че­ловек получал счастье через молитвы и общение со священником. Сейчас счастье должно прийти от врачей и ученых. Это они должны дать здо­ровье и долголетие. Это они должны дать ком­форт, защищенность и изобилие. Технический прогресс — вот бог, которому подсознательно по­клоняются люди. Это главный источник всех форм счастья.

В прошлом веке великий архитектор также по­клонялся будущему и чувствовал, как это будущее исчезает на глазах. Он был убит тем, что тогда являлось олицетворением технического прогрес­са, — трамваем.

Тот же процесс, но в неимоверно больших мас­штабах, разворачивается сейчас на всей планете. Технический прогресс начинает убивать. Ученые, поклоняющиеся будущему, никак не могут осо­знать, что времени остается все меньше. Несколь­ко десятилетий в масштабе человечества — это всего лишь несколько минут. Успеем ли мы вспом­нить про любовь, когда будущее закончится?

 

С. Н. Лазарев. «Человек будущего. Воспитание родителей». Часть 4

Подробнее о книге

Поделиться в соц. cетях!29.12.2018 08:00